Лечение в Израиле

Теперь Ида Петровна жила в престижном районе Катамон-Центр, и там я побывала у нее только однажды: как-то все это становилось сложно и принужденно - с обеих, пожалуй, сторон. Но на 90-летие Иды Петровны мы с мамой были, конечно, приглашены. Торжество состоялось в пышном банкетном зале.

Когда Иды Петровны не стало, на шиве я спросила Толю, не оставила ли она воспоминаний. Ведь она обладала замечательным слогом, а главное - ей было о чем рассказать. Такая книга могла бы стать заметным явлением в истории нашего движения и вкладом не меньшим, чем тот, который внес Толя. Он ответил, что ничего об этом не знает. На шиву приехли многие известные люди. Толя представил меня и мою троюродную сестру Дину Бейлину, в свое время также активно боровшуюся за его освобождение, человеку, лицо которого показалось мне знакомым. Он оказался Владимиром Гусинским - могущественным российским олигархом. Толя сказал: «Эти две женщины принимали участие в разрушении "железного занавеса"». - «Считайте, что ваши труды пропали даром», - сказал Гусинский. Я возразила: «Неужели с перестройкой в Россию не пришла свобода?» - «Для некоторых - не пришла», - отвечал он.

Я задумалась над этими словами. При всех жертвах, которые мы, отказники, принесли свободе, мы видели ее очень по-разному: одни - в национальном и религиозном самоопределении, другие - в уходе от какой бы то ни было идеологии и в космополитизме. Вероятно, Гусинский имел в виду нечто третье - такую свободу, которая давала бы каждому возможность реализовать свои способности в России, в стране, с которой люди нашего круга уже не связывали никаких надежд. Было бы несправедливо утверждать, что никто из нас не испытывал колебаний или, в некоторых случаях, даже мучительного раздвоения между стремлением покинуть «страну рабов, страну господ» - и глубокой привязанностью к миру ее культуры и природы. Здесь время рассказать

29


о судьбе московского генетика, профессора Давида Моисеевича Гольдфарба, который, будучи отказником, в движении участвовал пассивно и, по существу, боролся лишь за свою духовную свободу.

Когда я и Леня с ним познакомились, это был уже тяжело больной человек, инвалид: еще на фронте лишился ноги, а теперь, на почве диабета, у него начиналась гангрена второй. Собственно говоря, основным мотивом у нас с Леней было помочь Давиду Моисеевичу выстоять - и физически, и морально. Взаимопомощь была главным принципом в деятельности отказников, тут же был человек, который нуждался в самой серьезной и разносторонней поддержке. Бытовые обстоятельства профессора Гольдфарба выглядели вполне благополучно. Да, его уволили из института, когда он подал заявление на выезд, однако квартира, дача, машина с ручным управлением, продовольственные «пайки» инвалида войны - по советским меркам, такая жизнь представлялась вполне обеспеченной. Но есть мерки иные: те, которые мы вправе сами применить к своей жизни, к своему человеческому и гражданскому статусу. Получив отказ на выезд, Давид Моисеевич не мог примириться со своим положением. Он был нетерпим ко всякому лицемерию и не умел молчать. Власти, желая разделаться с профессором Гольдфарбом за его независимую и непреклонную позицию, возвели на него обвинение: он, будто бы, пытался переправить за рубеж генетические штаммы - препараты, на основании которых можно изучать генетические коды. Штаммы эти якобы обнаружили у ученого дома, при обыске.

Давид Моисеевич жестоко страдал, ибо чувствовал себя пораженным в правах человека и ученого. Мы старались как можно чаще быть с ним рядом, приглашали на еврейские праздники, пытались увлечь его тем, чем жили сами. Как могли, помогали в быту. Когда Давид Моисеевич не мог сам водить машину, возили его в поликлинику, привозили врачей на дом, доставляли лекарства, продукты. Он был знатоком и страстным любителем живописи и музыки. Это давало нам дополнительные возможности занять его пытливый, острый ум - и отвлечь от тягостных размышлений. Отношения с нашей семьей, с детьми, которых он полюбил, также были немалой поддержкой для него.

За выезд Давида Моисеевича боролись его коллеги - генетики разных стран мира. Его сын, Алик Гольдфарб, давно уже обосновался в Америке и оттуда стремился помочь отцу. В Москве жила дочь Оля, не помышлявшая об отъезде, а значит, вырвись он за рубеж, пришлось бы оставить в России и дочь, и двух горячо любимых внучек. Жена Давида Моисеевича, Цецилия Григорьевна, была человеком, глубоко укорененным в русской культуре, и это тоже представлялось серьезной проблемой. Нам с Леней, принявшим близко к сердцу судьбу Давида Моисеевича, предстояло стать свидетелями подлинной экзистенциальной драмы.

Алик установил контакт с корреспондентом американской газеты "News Week" Ником Даниловым, и тот опубликовал статью о судьбе Давида Моисеевича и о преследованиях, которым его подвергает советская власть. Разразился скандал. Ника Данилова лишили московской аккредитации, а на Давида Моисеевича оказали такое давление, что он с тяжелым инфарктом попал в больницу. Он делился с

30


нами своими тягостными сомнениями. Если даже удастся добиться разрешения, по силам ли будет ему переезд? Не утаил и того, что Алик в прежние годы не был особенно нежным сыном, а здесь надо оставить тех, кто его горячо любит, - дочь и двух внучек. Между тем, состояние его становилось угрожающим. На врачей института Вишневского, в котором лежал Давид Моисеевич, рассчитывать, как видно, не приходилось. Алик в Америке прилагал энергичные усилия, чтобы выпустили отца, добрался и до знаменитого Арманда Хаммера, финансового магната, пользовавшегося большим влиянием в Советском Союзе, где его считали одной из ключевых фигур для чрезвычайных контактов с Западом. Хаммер взялся помочь. Очевидно, как это всегда бывает у деловых людей, гуманитарные соображения подкреплялись у него неким политическим расчетом. Как бы то ни было, после вмешательства Хаммера все решилось как по мановению волшебной палочки: разрешение было получено, документы оформили мгновенно, и нам с Леней оставалось лишь хлопотать по поводу вывоза багажа и оформления бумаг на произведения искусства. Давид Моисеевич сокрушался, что из-за него пострадал Ник Данилов, с которым он уже успел подружиться, но и журналиста вскоре восстановили в Москве.

Весенним утром 1986 года, в день вылета в Америку, мы помогли нашему другу привести себя в порядок, побрили его и одели в новый тренировочный костюм: в больницу за ним приедет сам Хаммер! Цецилия Григорьевна просила, чтобы мы непременно присутствовали при встрече. «Завтра, Давид Моисеевич, вы увидите Алика, - сказала я, садясь у постели больного. - Вы рады?» - «Нет, не рад», - отвечал он и повторил снова то, что ему не давало покоя все последние дни. «И я не уверен, что мы с Цецилией Григорьевной так уж нужны Алику», -добавил он. Надо сказать, что и Цецилия Григорьевна, бывшая тут же, выглядела скорее растерянной, чем счастливой. Вдруг по больнице пронеслось: «Приехал!» Сам Арманд Хаммер почтил своим посещением институт Вишневского на Серпуховской площади! Явились отутюженные врачи с английскими бирками на крахмальных халатах, посторонние и непрезентабельные были удалены. Распахнулась дверь - и вот он вошел в сопровождении свиты: две секретарши (одна прикомандированная к его особе советской госбезопасностью), телохранители, привезенный им с собою американский врач, журналист, кинооператор и осветитель с юпитерами, которые тут же ослепительно вспыхнули, дабы исторический момент не потонул в серости московского утра. Моложавый, подтянутый, Хаммер подошел к нашему другу и пожал ему руку

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21